Автор проекта “After Ilovaisk” Макс Левин: “Смерти я видел и в Иловайске, и когда жили в “Айдарі”, но гибель Вити Гурняка окончательно изменила мое отношение к войне”

Автор проекта “After Ilovaisk” Макс Левин: “Смерти я видел и в Иловайске, и когда жили в “Айдарі”, но гибель Вити Гурняка окончательно изменила мое отношение к войне”

Фотограф Макс Левин рассказал “Цензору” о том, почему оказался в Иловайске за несколько дней до так называемого “зеленого коридора” и как впоследствии возникла идея создать серию “After Ilovaisk”.

Сейчас я считаю себя документальным фотографом, хотя еще лет 5 назад я бы сказал, что я снимаю новости.

Фото: Вика Ясинская

Документировать противостояние на Майдане было моей работой, и это не зашло мне так сильно, как события на востоке. В принципе, до определенного момента история и про Майдан, и войну – это история о журналистское тщеславие, присущее не только мне. То есть снять яркий кадр или видео, быть в центре исторических событий. Однако именно война изменила эти вещи, но не сразу. Хотя еще на Майдане появилось желание социальной ответственности, когда мы делали выставки “Human factor” прямо на баррикадах – это человеческие истории, так сказать, Майдан в лицах. И именно в тот период я познакомился с фотографами Витей Гурняком, Петром Задорожним – это были люди, которые впоследствии стали мне близкими.

Весной 14 года я ездил на выборы президента на восток, а именно в те города, где они еще проводились. Проезжал через блокпосты террористов, и на одном из таких меня чуть не задержали. Приехал в отель в центре Донецка, и когда я был в душе, в номер ворвались вооруженные боевики – они искали какого-нибудь львовянина и кого-то таки забрали из отеля. После этого я позвонил в редакцию, что находиться здесь опасно, поездом выезжать тоже. В результате главный редактор моего издания “Левый берег” Соня Кошкина, договорилась, чтобы я вылетел из Донецкого аэропорта частным самолетом, а на следующий день, 26 мая, там был штурм.

Вообще, вопрос пойти воевать стояла передо мной с апреля 14 года. Но все же я понимал, что своими кадрами я принесу больше пользы, чем обычный стрелок, ибо бываю в тех же местах, где и солдаты – и могу показать это на весь мир. Чувства вины у меня нет, потому что, в принципе, я разделял те же риски, что и бойцы. Но я периодически ездил домой ради своих детей. У меня трое сыновей.

В июне вместе с волонтерами я поехал в “Айдар”, тогда они стояли в Счастье. Я понимал, что добровольцы – это возможность поснимать, потому с военными это гораздо сложнее. Именно там я познакомился с Маркияном Лисейком, сейчас моим другом и соавтором проекта “AfterIlovaisk”, который тоже там фотографировал. И с которым с тех пор мы ездим на восток вместе.

Нам разрешили снимать много, но на настоящие боевые под Луганский аэропорт, Лутугино, Хрящеватое и много где еще нас не брали. А желание задокументировать передовую было большим, и как-то, опять же через Соню, – она знала Семену Семенченко, – мы поехали в батальон “Донбасс”. На тот момент они уже освободили Лисичанск и стояли в Попасной. Мы удивились, что в бат нас пустили без проблем. Поселились с ребятами в школе, в классе, где жила разведка. И в них буквально на следующий день был боевой выезд под Первомайск. Мы попросились тоже – и нам разрешили. Под Первомайском таки была стрельба по ближайшим вражеским позициям – в ответ начали прилетать мины. Мне тогда очень запомнился Маркиян – он использовал шлем вместо подушки, лег на траву и заснул под минами.

Потом нам разрешили сфотографировать артиллерию, для которой “Донбасс” проводил аеророзвідку возле Попасной. И то, что нас пустили – на то время было довольно круто, потому что журналистам обычно не доверяли. Мы начали фактически жить с “Донбассом”, сдружились со многими. При нас они перебазировались в Курахово, там ожидалось, что скоро будет какое-то серьезное задание. У нас тогда не было своего транспорта – и мы около недели вместе с ребятами патрулировали город, потому что 10 км до передовой – все могло произойти. Потом мы съездили в Киев по делам, а также, написав пост в фейсбуке, что нам нужен транспорт, получили очень дорогое авто, на которое и не надеялись, но благодаря которому в самые горячие моменты остались живы, – Infiniti FX35.

Иловайск

На восток вернулись в 20-х числах августа, то есть на момент, когда события в Иловайске уже развернулись. Тогда в Курахово людей из “Донбасса” осталось немного. 23 августа собралось подкрепление – и мы согласовали с Семеном, что поедем тоже, но при условии, что всю информацию, которую будем давать оттуда, необходимо согласовывать с ним. Заехали в город без приключений, хотя думали,что будет стрельба. И нам сразу бросились в глаза сгоревшие дома в Иловайске – действительно, картина была впечатляющая. Когда добрались до “донбассовцев”, снова держались взвода разведки – все разместились в частных домах. Поскольку мы ехали туда на день, два, из одежды было только то, что на теле, хорошо, что мы с собой взяли зарядки и к ноутбуку, и к камеры.

Где-то под вечер готовили еду, но поесть не успели – начался обстрел, все на столе так и осталось. Спрятались в подвале. С того момента обстрелы были очень активны. Хорошенько фігачили – 120, 150 минометы. Вечером и ночью враги сожгли почти всю технику наших военных. Ночью вместе с бойцами, которых знали, мы перебежали к школе. В общем там столько всего происходило, несмотря на то, что я много фотографировал, понимаю, что надо было еще больше.

Война того периода для меня, и думаю, что для многих ребят, – это такая мужская инициация, потому что именно там нам приходилось решать за себя и отвечать за собственную жизнь. Хотя, конечно, мы все были в ожидании, что будет подмога. Выглядели с третьего этажа школы нашу танковую колонну, можно даже сказать, что бредили ею. Когда вдали вздымалась какая-то пыль, думали, что вот наконец-то едут. После 25-26 числа командование добровольческими батами в школе взял на себя Филин (Вячеслав Власенко. На тот момент начальник штаба батальона “Донбасс”). А насчет ухода – ждали команду сверху.

28 числа мы слышали, что вроде будет какой-то выход, подошли к Филина, спросили, что нам делать. И он сказал, что будет выезжать санитарная колонна – можете с ними. Но пока мы собирались, колонна уже двинулась. Мы поехали их догонять, взяв с собой еще двух журналистов – Любишь Ивана-Кірдея и Гошу Тихого.(Кроме меня и Маркиана, это были единственные журналисты, которые были в Иловайске на тот момент) Попросили Филина передать на блокпост в Многопіллі о нас, но он одновременно решал столько всего, что забыл об этом. Чтобы добраться до наших, надо было проехать поле, прострілювалось. Мы мчались по нему очень быстро, наконец увидели блокпост и подъехали к нему, как оказалось потом, нас чуть не расстреляли “кривбассовцы”, что там стояли, потому что никто не предупредил, что мы едем, но надпись “Пресса” на машине остановил их.



В Многопіллі, доехав до школы, мы держались санитарной колонны. Они выехали где-то вечером, но нам с ними не разрешили, боясь, что враги могут неадекватно воспринять журналистов и всех расстрелять. Однако далеко раненых не удалось отвезти – их обстрелял враг, и они вернулись обратно. Ночевали мы в школе – там было довольно стремно: подвала нет, много окон, неподалеку стреляли “Грады”. Мы уже знали, что на завтра, 29 августа, планируется выход, и, конечно, накануне был реальный мандраж. Кроме того было очень холодно ночью.

Где-то в 5 утра все начали строиться в колонну. Нас было четверо. Я за рулем, рядом Маркиян, и сзади журналисты Ваня с камерой и Гоша. Дороги было две – на Старобешево и на Красносільське. Мы прилаштувались по каким-то медицинским кунгом, однако еще долго стояли. Потом подтянулись ребята из “Донбасса”, шли пешком вдоль колонны. Наши взорвали весь БК, но они сами так решили, была ли это требование россиян – не знаю, но было ощущение, если взрывают, значит, все должно быть мирно. Где-то в 7,30 утра мы вышли из машины, стали под какой-то двор – и в этот момент начали прилетать мины, сначала издалека, потом ближе. Колонна зарухалась, но очень медленно. Поэтому мы рванули быстрее вперед, обгоняя ее. И то, что дальше происходило на наших глазах, – довольно страшно, потому что когда ты слышишь, как крупный калибр приближается к твоей машине, потом перед капотом прилетает какая-то ракета, становится жутко. Маркиян снимал, пока мы не выехали в поле, но потом он начал следить за GPS, потому что хоть это и смешно звучит, но ехали мы, пользуясь навигатором. Сначала искали поселок Победа, потому что услышали в новостях, что типа там нет врага. Но все же мы доехали до Красносельского – на тот момент часть машин в колонне уже расстреляли, но нас ничего не зацепило. На хуторе мы не останавливались – двигались дальше, и когда снова попали в засаду, что-то прилетело в башню танка, который ехал перед нами и на нас оттуда полетели всякие вещи: влажные салфетки, какие-то тряпки. Тогда я понял, что нет смысла ехать за кем-то. Рядом было заминированное поле, однако мы каким-то образом прошмыгнули между танком и этим полем – и помчались вперед на максимальной скорости. Теперь по навигатору ехали на Старобешево, и в районе Комсомольского была последняя засада, в какой-то момент снова по нам начали стрелять. Маркиан говорит, что он видел этих людей со стрілковою оружием на холмах вдоль дороги. Вот тогда нам попали в переднее стекло, в водительскую дверь, в капот и в колесный диск, но в целом колесо было целое. Мне в руку попали осколки стекла, но ничего критического.

Доехали до Старобешево, и я помнил, что когда мы еще только направлялись в Иловайск, там стояли украинские военные. Едем, видим, что тоже стоят военные, но неизвестно кто. А вернуть некуда – поле, плюс мы не знаем дороги. Решили ехать через них. К счастью, мы сняли украинский флаг и все свои документы спрятали в машине. Я начал махать им рукой – и в этот момент Маркиян говорит, что у них георгиевские ленты. Вариантов не было – я продолжил махать, и мы, никуда не убегая, проехали через их блокпост. А уже проезжая по городу, поняли, что наших военных там нет . Куда ехать мы не знали, поэтому надо было узнать, где украинские бойцы. Остановились, и очень осторожно спросили какого-то мужчину, где кто стоит. А потом он сказал что именно едет в Докучаевск и может нам показать туда дорогу – там украинцы. Было стремно, потому что мог и до врага завезти, но мы ему поверили.

И когда таки доехали до Докучаевска – очень обрадовались, что наконец выбрались из опасности. Однако минут через 15 -20 поняли, что все остальные остались далеко позади. И тогда накатило – было какое-то чувство стыда. К тому же, когда мы ехали на базу “Донбасса” в Курахово, нам позвонила Мурка (Анна Ільющенкова), медик батальона . Она рассказала, что сейчас они на поле в Красносільському, что ее ранило и вообще попросила о помощи. Мы передали эту информацию моему главному редактору, как и координаты, где стоят наши войска, где вражеские, надеясь, что она с кем-то свяжется с военных в штабе. Из Курахово в тот же день мы поехали домой. Но теперь я понимаю, что надо было остаться и снимать выход наших войск из Иловайска. Однако на тот момент мы хотели быстрее уехать из этого ада.

Дома первую неделю было ощущение, что я никогда больше на восток не вернусь. Но буквально в сентябре мы повезли микроавтобус для “Айдара”. И я вновь начал ездить на войну.




AFTER ILOVAISK.

Если вернуться к эмоциям, то смерти я видел и в Иловайске, и до того, когда жили в “Айдарі”, я даже грузив с ребятами останки тел, но гибель Вити Гурняка окончательно изменила мое отношение к войне. Как сейчас помню момент, как я вышел с детьми из дома, это было воскресенье – мы собирались куда-то ехать, и мне позвонил Петр Задорожный, сказал, что Витю ранили – эта новость шокировала, но за 15 минут он перезвонил снова и сказал, что Вити больше нет. Вот тогда меня накрыло, потому что теперь война коснулась меня лично. В Иловайске тоже были ребята, с которыми я успел подружиться, кто-то из них погиб или пропал без вести, как, например ,Орест (Андрей Шевчук) – с ним мы больше всего общались на разные мировоззренческие темы. С многими людьми, таки вышли оттуда, мы до сих пор видимся. Встречаемся на годовщинах, похоронах… И именно потому, что их объединила одна трагедия, и для нас это не просто какие-то военные, а наши знакомые, друзья – возник проект “After Іlovaisk”. Пожалуй, основная его мотивация – это внутреннее ощущение, что о тех, кто побывал там, надо рассказать.

Началось все с того, что есть такой проект “The Aftermath Project”, который дает гранты журналистам на освещение проблем, возникающих после любых социальных конфликтов . Цель – показать, что происходит с людьми после этого. Именно он стал толчком для создания собственного проекта (сайта). И в 16 году около 30 человек на волонтерских началах помогли реализовать эту идею – сделать 20 первых историй. Главным вопросом было, как изменилась жизнь тех, кто вышел из Иловайска, после возвращения домой.

Но, учитывая объемы материалов, в 17-18 году мы поняли, что нам нужно финансирование, потому что только на волонтерских началах работать было трудно. И уже в этом году, на пятую годовщину, понимание, что необходимо что-то сделать было очень острым. Мы определили, что о всех, к сожалению, не напишешь, поэтому героями должны стать 70-80 людей, которых мы снимали в Иловайске. Начали искать финансирование, и я решил, что мы возьмем у любого, кто готов это поддержать. И так получилось, что первый взнос на развитие проекта сделал Олесь Довгий. В результате, к августу этого года мы съездили в две экспедиции, записали 8 историй. Еще один момент: с прошлого лета я больше погрузился в тему кино, снимая с режиссером Петром Цимбалом фильм о 18-летних ребят, которые погибли. И мне зашел этот формат, я понимаю, что через кино можно более доступно рассказать иловайске истории. Поэтому кроме интервью мы решили делать еще и фильм. Сейчас мы готовим сценарную заявку, монтируем трейлер, с которым мы будем искать на него средства.







Кроме всего, “After Іlovaisk” – проект о том, а для чего мы там оказались, и для чего другие пошли воевать? То есть про эту войну, как вызов для Украины и для каждого из ребят и их семей. И что именно теперь это будет означать: или это пример для последующих поколений, или изменения в себе к лучшему, когда ты имеешь какую-то позицию и становишься сознательным гражданином? Это те вопросы, на которые мы не будем давать ответов, но они актуальны для каждого, кто прошел войну. И эти ответы не могут быть однозначными.

Для украинца, который не воевал, тема Иловайска – это трагедия, но на самом деле, любое испытание дается для чего-то, и если мы сделаем из этого выводы, переживем это – сможем двигаться и расти дальше. То есть это история не столько о трагедии, сколько о выборе, который сделали ребята и девушки. И о последствиях этого выбора. Когда я ездил на годовщину гибели Вити Гурняка в Львов, увидел, что его родители уже немного по-другому говорят, чем раньше – они понимают, насколько большое значение имеют те поступки, которые сделал их сын. И их миссия, как и наша, – теперь пропагандировать это обществу.

 Вика Ясинская, Цензор.НЕТ

Источник: https://censor.net.ua/r3163636 РЕЗОНАНСНЫЕ НОВОСТИ