“После взрыва Дима посмотрел на меня и сказал: “Ты знаешь, а в плен я не сдался!” Я не сразу поняла, что у него нет руки”

“После взрыва Дима посмотрел на меня и сказал: “Ты знаешь, а в плен я не сдался!” Я не сразу поняла, что у него нет руки”

Около двух лет назад в одном из украинских райцентров в подъезде жилого дома произошел взрыв: в руках атовця, который недавно вернулся домой из зоны боевых действий, сдетонировала граната Ф-1. Мужчина потерял кисть. Была ли это попытка самоубийства или неосторожное обращение со взрывным устройством – установить трудно. Боец не помнит, как именно это произошло. В результате было возбуждено уголовное дело, однако суд признал, что мужчине необходима помощь психиатра .

Через два года после того, что случилось, Дмитрий (на просьбу экс-бойца и его жены редакция изменила имена героев статьи, и не указывает место их проживания) рассказал “Цензору” и о своем боевом пути, и о состояние, когда он вернулся домой, и о том, как ему живется сейчас. А жена Дмитрия Людмила поделилась, с чем именно приходится сталкиваться близкому человеку мужа, который, так сказать, не вернулся с войны.

Людмила: В день трагедии я пошла на работу на первую смену – до 13 часов, а Дима пошел в собес оформлять льготы как участник АТО. С тех пор, как он вернулся с фронта, я постоянно пыталась его контролировать, звонила, спрашивала где он находится и что делает. Я видела, что мой муж очень изменился, стал агрессивным. Понимала, что если выпьет, то неизвестно, что может случиться. Когда звонила ему утром, муж сказал, что все нормально, взял справки и идет домой. Но когда я набрала его снова, где-то в 9,30 а потом 10 и 11, а он не взял трубку, почувствовала – происходит что-то не то. Відпрошувалася с работы, но меня не отпустили – и до часу была, как на иголках. А потом таки дозвонилась, но Диму было трудно расслышать – он едва шептал что-то в трубку, просил: “Приди и меня забери”. Я спрашивала: “Где ты?” – отвечал: “пожалуйста, я хочу домой!” Когда наконец я закончила работу, на мой очередной телефонный звонок почему-то ответил сосед и спросил, есть ли у мужа ключ от квартиры – он заведет его туда. У меня тогда промелькнула мысль: “Чтобы не заперся там сам, потому что еще включит газ!” – то есть в голове были самые худшие варианты. Я попросила соседа подождать меня. И в эти секунды, когда сосед спустился вниз, а я заскочила в подъезд, раздался взрыв.

Женщина акцентирует, что если бы граната взорвалась несколькими секундами позже, – она бы уже была около своего мужа, и неизвестно, выжила бы. Так же чудом остался живым и Дмитрий.

Л: Когда я прибежала к Диме, он сидел на коленях – и даже не потерял сознание. Я не сразу поняла, что у него нет руки, сначала показалось, что оторвало только пальцы. Вокруг куча дыма, крови. Пух с его пуховика весь вывернутый снаружи. Осколками от гранаты был иссечен весь этаж. Вырвало кусок стены возле наших дверей, а сами двери – все в дырках. Дима посмотрел на меня и сказал такую фразу: “Ты знаешь, а я в плен не сдался!” Я не знала степень его травмированности, но понимала, что он истекает кровью. В тот момент мне очень помогли соседи: позвонили в ГСЧС, полицию. Парень с первого этажа принес полотенце, другой сосед жгут. Однако, когда приехали разные службы, все стояли над ним и не подходили – и теперь я понимаю, что они боялись, вдруг у него еще есть что-то опасное? Не знаю, где у меня тогда взялись силы, но я взяла его за шиворот, посадила на лестницу, вывернула карманы, сказала, что пусто и чтобы его быстрее забирали в больницу. Сейчас вспоминаю и понимаю, что дальше пошли сумбурные и тяжелые дни. Помню, как я смывала остатки кожи, пальцев со стен в подъезде.

До того, как попасть на войну, Дмитрий 14 лет проработал фрезеровщиком на заводе. Перед тем – три года в линейном отделении милиции, где, по словам жены, получил черепно-мозговую травму. Учитывая это, и зная особенности характера своего мужа, когда весной 15 года ему принесли повестку, Людмила понимала, что война – это не для него.

Л: Получив повестку, Дмитрий мне и своей матери сказал, что прятаться не будет, позвать – пойдет. Военная комиссия признала его годным. И однажды Дима, будучи в звании старшего сержанта, поставил меня перед фактом, что его забирают воевать.

Дмитрий: Когда из военкомата мне долго никто не звонил, я маялся, ожидая звонок, в конце концов сам пришел к ним со словами: “Забирайте меня”. Я четко решил, что должен воевать. Сначала нас отправили в “Десну”, но там у меня был конфликт с одним наглым майором, который не уважал бойцов, и после этого про меня везде писали негативные отзывы, чтобы я не попал ни в один подраздел. Но в итоге меня отослали в учєбку при училище связи в родном городе, далее полигон и распределение в одну из механизированных бригад. Меня назначили командиром во взводе связи. Я не понимал, какой из меня может быть командир взвода – если говорить о связи, то до тех пор я имел дело только с мобильным телефоном. Однако я принял должность у начальника связи, не знал, что буду материально ответственным и что потом это “аукнется”.

Фото: Вика Ясинская

В ноябре 15 года подразделение Дмитрия занял позиции в Луганской области в городе Счастье и поселке Станица Луганская. Там, как вспоминает мужчина, ему пришлось разворачивать связь для всего батальона, потому что начальник, который имел числитись в подразделении, куда-то исчез. Как оказалось за три месяца, он лежал где-то в госпитале далеко от зоны боевых действий. И всю работу по обеспечению бату связью перебросили на Дмитрия.

Д: Мы меняли предыдущую бригаду, объездили с ними наши участки, посмотрели, где Вопы, Рассола и так дальше. А когда они поехали и свернули свое оборудование – вот тогда у меня и начался мозговой штурм . Я мотался по всей отведенной нам территории с утра до вечера, а это 60-70 км по передовой каждый день. В целом площадь, что я должен был охватить была 125 км. Однако я постоянно звонил навальнику связи бригады, хорошо, что он был нормальным человеком – консультировал меня и людей присылал на помощь. Да и ребята мои старались: кто-то был электронщиком, другой компьютерщиком. Впоследствии я знал, кого на посты отправлять, кого на выезд брать. Во время таких поездок, чего только с нами не случалось: и терялись, и на минные поля заезжали. Плюс сначала у меня был страх наткнуться на вражеские ДРГ или на снайпера – постоянное ощущение, что кто-то смотрит тебе в затылок. Хотя самое страшное было попасть в плен. Потом эти ощущения притупились.

О боевые моменты Дмитрий вспоминать не хочет, говорит, что,конечно, их было немало. “Представьте, если бы мое фото висело на “Каратели.ру” – значит, было за что на меня охотиться”, – комментирует он вкратце свой боевой путь. “Плюс я постоянно получал эсэмэски с угрозами, что меня убьют, и с семьей расправятся”.

Если опустить бои, большой осадок на душе остался у Дмитрия, когда пришлось отвозить домой погибшего солдата.

Д: Это был первый случай, когда відзвозили “двухсотого”. К такому нас точно никто не готовил. Договорившись с харьковским военкоматом, что я привожу тело в них, а дальше они сами отдают его семье, мы приехали в морг в Северодонецке. Был вечер. Там меня спросили, я узнаю своего бойца, я сказал, что конечно. Но хотя погибший был переодетый и чистый, если бы не документы, тело уже было в таком состоянии, что опознать его было крайне нелегко. Однако, когда нам его выдали, оказалось, что в морге нет ни гроба, ни мешков для транспортировки. Несмотря на поздний час, мы вышли на контакты с теми, кто занимается ритуальными услугами. Я купил два рулона скотча и мешок для перевозки тела. У погибшего было пулевое ранение в живот калибром 7,62 – и когда мы его поднимали, вероятно, его плохо зашили, со спины полилась жидкость. Поэтому мы максимально обмотали тело скотчем, чтобы совсем не розтрясло по дороге. Кроме того, что ехали мы в военном Камазе, дорога была ужасная . Когда я созвонился с Харьковом, мне сказали, что на утро меня встретит похоронная команда у центрального морга – им и передадим тело. Но когда мы туда подъезжали, – я не ожидал, что там будут стоять люди на коленях с флагами. У меня тогда сразу что-то внутри перевернулось, потому что я не знал, в каком состоянии тело в кузове – а тут взяли и позвали родственников. Мы быстро свернули в ворота морга, а эти воєнкомівські умники берут и заводят семью на территорию. Я не выдержал, вылетел из машины, взял за грудки представителя военкомата и начал ему высказывать, что мало того, что этого погибшего парня нельзя было отправлять на войну, – у него осталось трое детей и жена ходила беременная четвертым, так теперь его здесь не могут нормально принять. После этой перепалки людей снова отвели на улицу, подогнали КамАЗ под самый подвал, а тело переложили в гроб и привели в порядок. Этот случай очень врезался в мое сознание. А еще у меня был боец, который стрелялся. Я его еле довез в Станицу к врачам – 45 км дороги. Тогда, чтобы остановить кровь, ушла и моя футболка, и китель, чуть не без штанов доехал до медиков. Но парень чудом выжил – две пули вошли в горло, прошли по мягким тканям – и вышли через голову.

Кроме того, что смерти бойцов – это трудно, непростой задачей было дать работу батальона, чтобы он работал, как следует, поэтому психологическая нагрузка у меня было достаточно большое. Плюс постоянно менялось начальство. За год – три комбаты, замы, начальники штабов – и это очень усложняет работу. А еще есть такая тема, как “синька” в подразделении. Но я справился со своими задачами, о чем мне лично говорил комбриг.

Пока Дмитрий был на востоке, он все время держал связь с женой. Звонил ей утром и вечером. По словам Людмилы, мужчине нужно было выговориться – и она всегда была готова его выслушать.

Когда пришло время демобилизации, подразделение Дмитрия уволился с большой задержкой. Еще в октябре 16 года командир позвонил своей жене, что когда возвращались на ППД, в мирном городе их встретили, как героев, и что он скоро будет дома, но прошла неделя, вторая, третий, а домой он не возвращался.

Л: как-То уже в ноябре Дима мне набрал и сказал, что, Люда, наверное, я повешусь. Оказалось, что он долгое время никак не мог сдать имущество.

Д: Когда мы зашли на ППД, надо было срочно сдать оружие, БК и отпустить людей. В течение трех суток я освобождал ребят, но потом начались самые приколы. То, что получал непосредственно я, принимая должность, все сдал без проблем, но пришлось отвечать и за предшественников. То есть на меня навесили долги прошлых командиров, даже за довоенные годы. Плюс был неприятный момент с документами: человек, которая забирала у меня путевки бойцов еще в зоне АТО, куда-то исчезла вместе с ними. А копии, которые я сделал, не подходили. И мне сказали, что я должен все восстановить – это нереальная задача. В результате на меня повесили два миллиона долга.

Л: Я поняла, что Дима там сам не справится – и приехала к нему. Когда добралась части – вызвали всех, даже юриста, и начали мне доказывать, что мой муж должник. Я им объясняла, что он не кадровый военный, а человек, которая работала на заводе, и не имеет офицерского звания, то как он должен это делать? Три дня мы “воевали” в той части. Сначала пытались все списывать, я с ним сидела и писала , но поняли , что ничего из этого не выйдет. Потом Диме предложили подписать контракт еще на полгода, чтобы за этот период он со всем разобрался. Но все же мужа поддержал комбриг и начальник штаба – Диму уволили из части, но не дали денежный аттестат (документ о денежное довольствие и компенсационные выплаты военнослужащим).

Когда супруги наконец вернулось домой, сперва казалось, что теперь жизнь пойдет так, как и раньше, но начались другие проблемы. Дмитрий вел себя достаточно странно. Когда Людмила заметила, что ее муж очень изменился, начала просматривать сайты с информацией об возвращении людей с фронта, искать информацию о посттравматические синдромы и что в таком случае делать.

Л: Я педагог по образованию, поэтому очень хорошо понимала, что стоит избегать конфликтов. Но ситуация только ухудшалась. Я звонила на горячую линию “Помощи семьям участников АТО”. Они меня по телефону выслушали, но этого мало. Я видела, что Дима агрессивен, не спит ночами, но не могла ему прямо сказать, что пошли к психиатру. Когда мы выходили гулять с собакой, он фиксировал все окна, запоминал номера машины, постоянно оглядывался. Я понимала, что у меня в доме война: на компьютере, по телевизору – везде только об этом и разговоры только о войне. Но на него очень действовало, когда люди спрашивали: “Сколько ты убил?” Помню, он как-то подошел сзади ко мне, носом уткнулся в шею и говорит: “Люда, я убивал!” И ему было важно, что я на это отвечу, буду его осуждать, відштовхну. А я сказала, что Дима, на войне или ты, или тебя – по-другому не бывает.

О том, как и почему Дмитрий взорвал гранату, он не помнит. Рассказывает, что последнее ,что может вспомнить тот день, – это как долго смотрел на белый забор военной части, которая находится недалеко от его дома, когда возвращался из собеса. Ну а дальше произошел взрыв.

Д: Уже сейчас я понимаю, что меня до этого состояния довело психическое истощение на фронте, проблемы на ППД, бессонница дома – за это я пил, когда приехал, чтобы хоть как-то успокоиться.

Л: В больнице Диме сделали культе (Часть конечности, остающаяся после ампутации). Но когда выписывали домой, я думала, что нам делать дальше? Агрессия его никуда не делась. В результате мы положили его в отделение для инвалидов войны при психиатрической клинике. В атовців там есть своя палата. За 2 года человек лежал в ней 8 раз. И в дальнейшем, как сказал ему завотделением: “Чувствуешь, что можешь сорваться – приди к нам!” Сейчас Дима принимает прописанные психиатрами лекарства, параллельно проходит терапию у хорошего военного психолога.

После прохождения ВЛК, мужу дали вторую группу инвалидности по психиатрии. Однако среди людей он долго находиться не может. Хотя состояние его сейчас гораздо лучше чем раньше, но как мне сказала психолог, у Димы очень тонкая психика, то есть мы и впредь не застрахованы от срывов. Поэтому общаемся сейчас только на позитиве, вспоминаем только хорошее. И главное правило в нашей семье – сухой закон.

Рассказывая о том, что пришлось пережить, Людмила отмечает, что в таких случаях женам или другим близким людям очень важно не начать диктовать свои правила, устанавливать рамки, а относиться к проблеме очень осторожно, протев коем случае не медлить с ее решением. “Если бы мы обратились куда-то сразу – все было бы по-другому, и надо понимать, что сами они с этим не справятся”, – акцентирует женщина, а еще надо иметь большое терпение и не опускать руки. Потому что многие на моем месте уже давно бы развернулся и ушел со словами “Зачем это мне?” Таких историй, к сожалению, немало.

Д: Мне очень повезло с женой, потому что часто недоразумения – это большая проблема. Я много с кем общаюсь из парней, и если в городах еще как-то проще: здесь ближе больницы, есть центры для атовців, психологи, то в селах все гораздо хуже. Мужчины, вернувшись, просто спиваются. И там нет к кому обратиться за помощью – наоборот еще скажут, а зачем шел на войну? Меня так же спросили родственники: и чего же ты добился, за что ты воевал? Я их выставил за дверь.

Но нам везло на людей, которые помогали. И теперь я четко признаю, что у меня есть проблема, потому что раньше я ее не видел. Знаю, что алкоголь не расслабляет, а все ухудшает. И, вообще, я хочу донести до всех, кто вернулся с войны: если у вас есть чувство истощения, раздражения, если проявляете агрессию, начинаете пьянствовать – вам надо сразу идти к специалистам. Многие просто боятся признать это, или стесняется, парни думают: “Как это я обращусь к психиатру, если я герой войны?” – но это все может обернуться трагедией. И еще очень важно понимать, если у тебя есть проблемы, никто по тебе не придет и не отведет за руку, чтобы их решить – ты и твоя семья должны спасаться самостоятельно.

Комментарий относительно ситуации, которая произошла с Дмитрием, и посттравматические расстройства в целом оказала Пилягина Галина Яковлевна – доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой психиатрии, психотерапии и медицинской психологии Национальной медицинской академии последипломного образования имени П.Л. Шупика

Если говорить о ситуации с героем статьи – человек, безусловно, претерпела посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). И, к сожалению, ни он, ни семья вовремя не обратилась к специалистам, поэтому есть такие ужасные последствия. Но надо различать конкретный случай и тенденции в отношении ветеранов АТО и населения, пострадавшего от военных действий. Дмитрий был мобилизован в 15 году и демобилизован в 16, однако ситуация на востоке 14-16 лет – это совсем не то, что происходит сейчас. Тогда весь наш социум не был готов к войне. И военного опыта у большинства ребят не было. Плюс надо брать во внимание непростые условия, в которых оказались люди, попав на фронт. Кроме этого тогда были очень тяжелые боевые действия, большие потери – вместе все эти факторы стали основой для возникновения неадекватного поведения у бойцов. Сейчас, с точки зрения существующих тенденций, насколько я знаю, более угрожающей является проблема алкоголизации среди военнослужащих, которые возвращаются с войны, чем ПТСР, как таковой. То есть на сегодня приобретение ПТСР в условиях службы – редкие случаи. Хотя война в любой период – это экстремальный опыт для человека. Сейчас, несмотря на то, что бойцы имеют определенную подготовку и уже хорошо понимают, что происходит, попадая в эти условия, все равно, не все к ним бывают готовы.

Все же человек, который подписывает контракт, проходит медкомиссию, где проверяют ее психическое состояние, кроме того, на сегодня в военных частях есть медицинские службы, профессиональные психологи. Однако, как на меня, более детально надо обратить внимание на подготовку офицеров в том смысле, что они – это первое звено окружающих, кто может заметить признаки неадекватного поведения бойца и, направить его к профессионалам, чтобы вовремя предупредить какие-то трагические инциденты. На данном этапе обращаться с проблемами психологического характера есть куда: в нас много служб реабилитации, и разного рода специалистов, которые готовы оказать помощь всем, кто в ней нуждается.

Читая историю Дмитрия, я обратила бы внимание на две очень важные вещи, которые, как и раньше, так и сейчас случаются в армии: когда бойцы сталкиваются с бюрократией и с предвзятым отношением к себе, это очень травмирует их психологически. Если человек честно выполняла свою работу, а на нее пытались навесить определенные проблемы, или, как мне неоднократно рассказывали ребята, когда вовремя дают справки о ранении или вообще надо доказывать, что ты его испытал во время боевых действий, – все это истощает и может иметь негативные последствия. То есть такие вещи могут вызвать неадекватное поведение со стороны людей, что воевали, уже здесь – в мирной среде.

 Вика Ясинская, “Цензор.НЕТ”

Источник: https://censor.net.ua/r3116880 РЕЗОНАНСНЫЕ НОВОСТИ