Заместитель комвзвода инженеров 95-й ОДШБр Евгений Манелюк: “Когда я вернулся из Амвросиевки, понял, что где-то 50 км проехал по сєпарській территории”

Заместитель комвзвода инженеров 95-й ОДШБр Евгений Манелюк: “Когда я вернулся из Амвросиевки, понял, что где-то 50 км проехал по сєпарській территории”

34-летний боец 1-го батальона 95-й десантно-штурмовой бригады, не зная дороги, не имея карт и средств связи, согласился на огромный риск и выполнил задание. Эксперт-криминалист в прошлом, придя в армию в 2014 году, служит до сих пор.

О Евгения мне рассказывали давненько. Его поступок до сих пор поражает кадровых военных, которые были свидетелями того, что происходило летом 2014 года. Но наибольшее уважение вызывает то, что этот человек продолжает службу. Когда, чтобы пообщаться с Евгением, я приехала под Авдеевку на позицию “Зенит”, где располагался подразделение, командир 1-го батальона Алексей Махов, который в 2014 году был заместителем командира батальона, сначала сам рассказал обо всем, что тогда происходило: “На тот момент враг находился повсюду. Когда мы заехали в Степановку возле Саур-Могилы, нам ставили задачу типа дорозвідати местность, кого-то встретить, эвакуировать раненых, хотя последнее представлялось нам нереальным. То, что в Амвросиевке находятся наши войска, мы знали, но где именно – четко не знали. И вот получаем приказ: нужно эвакуировать из Степановки раненых и погибших. А наш весь транспорт, техника были задействованы. Единственное, что можно было выслать, это КамАЗ-колхозник. Мы его так называли, потому что у него был не полный привод. Наши ребята его забрали своего времени в Лисичанске… Водителя назначали спонтанно. Вызвали еще одного бойца, который мог управлять КамАЗом, хотя он был сапером. Он так просто сказал: да, я поеду, повезу. Причем наша машина ехала без охраны, без наших ребят в сопровождении. Я тогда еще удивился его решению. Женя хорошо понимал, куда едет, что может не вернуться, выполняя задания… И все сделал наилучшим образом. Герой! Лично Для меня он настоящий герой!”

За эти годы войны состав батальона изменился. И очень. Многие из тех, кто пришел добровольцами в 2014 году, демобилизованных. “А что держит на службе лично вас?” – спросила я Алексея Махова, хорошо зная, что не только бойцы уходят на гражданку, но и офицеры увольняются, разочаровываясь, теряя здоровье и веру в то, что происходит на востоке… “Я должен отдать Родине то, что я ей должен”, – на этот вопрос у комбата явно давно уже есть ответ. “Но государство не всегда готова отдать вам то, что она виновата”, – не могла не заметить я. “Жаловаться можно всегда. Но если ты начал какое-то дело, надо идти до конца. Это мой принцип. Я хорошо знаю, что те, кто воевал на самом начале, кто приходил в армию добровольно, те вернутся моментально, как только начнутся активные действия. Хотя когда возле тебя находится такой человек, как Женя, с которой прошел все определяющие бои, которая остается и в дальнейшем в армии, делать свою работу значительно легче. Послушайте, что и как он говорит, вы все сами поймете”.

На “Зените” есть символический указатель: ребята, которые здесь воюют, добавляют таблички с назвать городов, откуда они, указывая количество километров от одного из передовых позиций войны до собственного дома. Именно под ним мы и говорили с Евгением. А над его головой одна из крупнейших дощечек была с названием родного города бойца – Житомир. И цифрами – 865…

“Погибшие сєпари – мне все равно. Капля слезы не упадет. А вот за своих я готов мстить”

-С 2004 по 2012 год я служил в милиции, – рассказывает Евгений Манелюк. – Потом работал в Киеве. За два года сменил пятнадцать работ. Чем только не занимался. Крайняя работа была в такси. Майдан видел, но не участвовал, надо было зарабатывать деньги. Кроме того, наполовину я уже был гражданским, но на половину оставался милиционером. У меня свои взгляды были на все, что происходило. Я и за, и против…

В первые же дни войны мне пришла повестка. Я сразу попал в 95-ю бригаду, на должность водитель в инженерно-саперную роту. 6 марта меня призвали, а 7 или 8 я уже был в бригаде. Начал изучать саперную дело. Ну как изучать. Ребята, которые учились давно, мне показывали, что к чему. Будучи на должности водителя, ни разу на машине не выезжал. Только занимался саперной делом. Какая-то машина числилась за мной, но я ее в глаза не видел.

Через двадцать суток после призыва мы выехали в Генический район. Попали на знаменитую позицию “Яма”. Я тогда еще воевать не умел. По дороге было жутко: куда нас везут? Ходили между нами разговора, что, видимо, едем под Крым, будем держать границу, чтобы “зеленые человечки” дальше не пошли.

Реально стало страшно, когда нас привезли к этой “Ямы”, которая находилась в каком-то поле. Мы выходим из автобуса с вещами, а нам солдаты с автоматами в руках: не заходите за дорогу, там все заминировано, можно подорваться. Стремно стало.

Я там пробыл трое суток. Оттуда меня отправили в 1-го батальона. В нем я понемногу был в каждой роте, а закрепился в третий, куда потом и перевелся. Пожалуй, три волны мобилизации прошло, пока я окончательно “осел” в 1-м батальоне.

Когда год моей службы закончился, я решил не увольняться. Тогда еще так не подписывали, как сейчас. Словам сказал, что хочу остаться, а года через два с половиной мне позвонили и сказали: или увольняешься, или подписывай контракт, то я и подписал. Пока каждые полгода подписываю.

Те, кто пришел по первой волне мобилизации, все учились воевать непосредственно в полях, в боях. Слушали командиров, выполняли их указания. Сплоховал – делай выводы. Здесь гораздо быстрее все воспринимаешь, чем на полигоне, скорее доходит.

Где произошли ваши первые бои?

-В Славянске, когда мы отбили комбикормовый завод. Там первый раз услышали, как летят АГСи, как работает ЗУшка. А когда по нам начала стрелять “Нона”… Это очень громко и шумно. Я стараюсь не вспоминать бои, может, поэтому мне ничего не снится. Тела погибших меня никогда не пугали, ибо трупы я и в милиции видел, служил там в должности эксперта-криминалиста, выезжал на различные преступления, в том числе на убийства. Погибшие сєпари – мне все равно. Капля слезы не упадет. А вот за своих я готов мстить. Когда мы Бутівку брали в 2015 году, во время штурма погибли два моих напарника. Мина упала позади и почти весь разведвзвод лег – сразу шестеро погибших было, среди которых были два моих друга. Я также был там, но во втором экипаже… Еще один мой близкий друг погиб в Дебальцево. Я у него на могиле еще не был… Закончится война – первым делом ко всем поеду.

Что же произошло во Амвросіївкою?

– Когда начались события возле Саур-Могилы, мы зашли в Степановку, взяли перекрестка до моста. Мы там сидели в обороне, наблюдали.

И вот меня вызывают, говорят: будет идти конвой, привезти раненых. Я сразу спросил, будет ли сопровождение, потому что не знаю, куда ехать. “Да, – ответили, – с той бригады, в которой раненые и погибшие”. И действительно, мы выехали с танком и БМП. В колонне была “таблєтка”, БМП сопровождения, “шішіга”, танк. Когда мы только вышли из Степановки, нас обстреляла артиллерия. Водитель “таблетки” поймал истерику. А я уже знал: как обстрел идет, останавливаться нельзя, нужно просто ехать дальше. А он стал и остановил всю колонну. Я вылетел из-за руля. Обматерил их всех, включая какого-то офицера: что вы делаете, мы тут ляжем все. Все-все, мы поняли, – отвечали они растерянно. Давай по газам и уехали! – отправились снова.

До первого блокпоста мы доехали колонной. А там танкисты стали и сказали: мы никуда не едем. Махнули рукой: езжайте туда, там разберетесь.

В БМП находился командир взвода, он сказал мне: я тебя туда везу, а обратно не еду, остаюсь в Амвросиевке, ибо темнеет. Что мне делать было? Еду. Уже в Амвросиевке командир снова спросил: “Дорогу запомнил?” – “Как будто”. Я еще на первом блокпосте понял, что надо запоминать все. Радиосвязи не было, мобильного тоже. Как домой звонили из Степановки, в ручном поиске подключались к российскому билайну. И звонили через роуминг, девять гривен минута, как сейчас помню.

На каждом блокпосту я всех предупреждал: скоро буду возвращаться обратно, не вздумайте стрелять. Когда возвращались обратно, я ни разу не блуканув. Профессия эксперт-криминалист дала свое – следы помню. Но крайний блокпост, первый от Амвросиевки, был уже пуст, когда я возвращался. Туда я ехал, стояли пацаны, я с ними общался. Они еще кофе предлагали пить. А возвращался – уже никого. Обстреляли их артиллерией, и они бежали… Оставили все, что имели. Я быстренько прошвирнувся по территории. Нашел брошенные танк, БРДМ. За блокпостом уцепился за какую-то колонну. Бэхи какие-то ехали, с минометами, васильками, гаубіцами. Я нагло ворвался в эту колонну. Даже не знаю, кто они. Но – хоп – и они повернули в поле, а я себе дальше поехал по прямой.

Уже когда вернулся в Степановку, понял, что мы проехали где-то 95 километров туда и обратно. Из них километров 50 – по сєпарській территории.

Сколько вы вывезли людей?

– Точно не помню. Двое или трое погибших. И четыре или пять раненых. Они были средней тяжести и легкие. Когда ехал с ними, предупреждал: пацаны держитесь, надо быстро проскочить. “Хорошо, все нормально”, – отвечали они. Я пытался не трясти их по ямам, не гнать там, где не надо. Боялся, что “трехсотые”, благодаря мне, станут “двухсотой”…

– Когда вернулся в Степановку, спина была мокрой?

– Все было мокрое, потому что тогда было еще и очень жарко. Я очень нервничал, психовал. Злился на ту бригаду, что оставила меня. У меня же даже карт не было, я не знал, куда ехал. Когда возвращался, ужасно нервничал, что не могу выйти на своих. Связи нет, радиостанция не достает. А когда уже подъезжал к Степановки, боялся, чтобы свои же меня не расстреляли. Все тогда на нервах были так, как и я. У них бои шли. А я заходил со стороны сєпарів. Влетел в деревню очень быстро. Никто не стрелял по мне, слава Богу.

Через день после этого нашему подразделению ставится задача снова ехать в Амвросиевку, охранять аэродром. А никто не знает дорогу, кроме меня. А я уже возвращаться туда не хочу. По карте все показал, но все равно поехал – как провожатый. Переночевали там и вернулись. На брошенном блокпосте пытались завести того танка, чтобы забрать его, но мы его не завели. Никто из наших не умел с танком обращаться… Там, в Амвросиевке, все время были слышны звуки выстрелов. Пацанов спрашиваю: откуда стреляют? Из России валили и по Степановке. Местные дед с бабкой, которые прятались вместе с нами в подвале, говорили, что напрямик от деревни через лес полтора километра – и Россия.

“Чтобы нас различали наши же, которые выходили из Дебальцево, мы вывесили флаг. Не прошло и пяти минут, как сєпарський танк выстрелом из пушки снес его”

А как у вас оказался тот КамАЗ, на котором вы вывозили погибших и раненых?

– Это произошло во время освобождения Лисичанска. Мы заходили в него трижды. За третьим разом попали в засаду, нас обстреляли. Командирский БТР обломался прямо в ячейки основы. Я с напарником ездил именно на нем. Чего-то меня у себя держали, чтобы не искать сапера, когда это срочно необходимо. Поставили задачу – и я побежал. С основы нам повезло отойти. На следующий день мы снова зашли в город. Сєпари уже убежали. Местные сказали нам, где стоят два Камаза, забитые боеприпасами, продовольственным товарам и формой. Их спрятали в полукруглій здания типа ангара. Замкомбата ставит задачу ехать с разведчиками, посмотреть эти машины. Сєпари, убегая, могли оставить растяжки на открывание дверей. Слава Богу, там ничего не было. Они просто бросили эти машины, может, думали позже удастся забрать, может, у них водителей не хватало… Кузова реально были забиты всем.

Мы обе машины перегнали к своим. Я сел за руль одной. Когда разбирали оружие, удивлялись: у нас такого не было. Также там были российские сухпайки нового образца, их форма, немного, пара комплектов. Еще мы там нашли хлеб.

Вы использовали найденные боеприпасы?

– Один КамАЗ впоследствии нам пришлось взорвать. Это было уже в Степановке. Во время боя машина сломалась. Оборвались тормозные шланги, колеса заклинило. Тянуть ее мы не могли – не было чем, да и ремонтировать возможности не имели во время боя. И чтобы не бросать, не отдать ее сєпарам назад, мы КамАЗ взорвали, чтобы их боеприпасы им же не достались. А второй КамАЗ, который у нас остался, это тот самый, на котором я потом поехал в Амвросиевку. На него загрузили ЗУшку, ибо не было на чем ее возить. А КамАЗ большой, она и влезла.

Во время штурма Лисичанска местные нам сами подсказывали, где находится враг, указали, что сєпаратисти засели в школе. Едем по дороге, ищем – где и школа. Проехали нужный поворот. Давай разворачиваться, а нас начали обстреливать. Слава Богу, у нас даже “трьохсотих” не было. А в сєпарів были… на Следующий день об этом местный бандюган, который сливал нам информацию, пришел и рассказал, мол, у той стороны много потерь… А когда мы уже шли по освобожденному Лисичанске, помню, шла женщина с взрослой дочерью и говорила нам: где вы ходите, чего так долго, мы вас заждались. На русском говорила, но все равно… Наша. Приятно было.

Что было самое страшное?

– Да ничего… Единственное, после той поездки я говорил командирам, что больше никуда сам не поеду. Страшно, когда ты остаешься сам. Одно дело, рядом с тобой твои пацаны, командиры. И хотя тогда в кузове поехал экипаж ЗУшки, три мужчины, я боялся ужасно. Если бы мы куда попали, нам бы была хана. Мы бы никак не отстрелялись. ЗУшка стоит позади, но стреляет она далеко, в ближнем бою или в засаде толку от нее никакого. Автоматы у нас были с собой. Но…

Даже когда Бутівку брали, было не так страшно, как в той поездке. Мы исходили из тех ворот, – Евгений показывает мне на дорогу, рядом с которой мы разговариваем. И разворачивается в сторону шахты, показывая рукой, как и откуда шли. Бутовка находится примерно в 200 м от нас.

Евгений стоит на той самой дороге, по которой в 2014 году он с подразделением шел на штурм шахты Бутовки. Через четыре года он снова оказался в тех самых местах

– Во время штурмов мне страшно, когда только выходишь на задание. Понимаешь, что будет бой. И никто же не знает, чем все закончится. Бутівку мы взяли восемь пленных захватили, но потеряли своих…

С Бутовки мы поехали на Славянск, а оттуда меньше чем через сутки нас отправили на Дебальцево. Мы выводили тех, кто выходил из окружения. Там у меня друг погиб. Он служил в 3-й роте нашего батальона… Его собратья вышли, мы их встречали. Потом выводили 128-ю бригаду. Увидели там такое… Было, что солдаты выпадали из Камазов… Наши же по нас стреляли… Их понять можно… Взаимодействия там не было. Чтобы нас различали, мы вывесили флаг. Не прошло и пяти минут, как сєпарський танк выстрелом из пушки снес его.

Мы стояли в обрыве. Приехали ночью. По карте там должна быть какая-то ферма. А на месте ее не оказалось. Мороз был очень сильный. Огонь мы не могли разжигать. За эту ночь пацаны пообморожували себе пальцы и на руках, и на ногах. И я обморозил также. Замотувалися в спальники, но это мало помогало. До утра терпели. Ходили, наблюдали, пытались сориентироваться. А на утро такая жара стала! Солнце начало уже в феврале пригревать. Ну и нас обстреляли. У нас сразу один ранен был…

“Я какой-то кустарный виськовий. Учился в поле…”

Много кто увольняется из армии. Почему вы не идете?

– Мне нравится такой образ жизни. Я до сих пор не считаю себя военным. Военные – это те, кто учились, заканчивали военные вузы. А я кустарный какой-то военный. Учился в поле. Но связать свою жизнь с армией не хочу. Я никогда не был патриотом. Пошел в армию потому, что у меня дом, семья. Я понимаю, что не играю такую уж важную роль в этой войне. Делаю свой небольшой вклад, как любой солдат. Просто не хочу, чтобы такое, как здесь, было и в моем Житомире.

У меня растет сын. Ему два года. За это время, если сложить все мои пребывания дома, я его видел, может, полгода. Я был счастлив, когда жена сообщила, что беременна. Теперь у меня есть сын!

Меня удивляет, что некоторые мои друзья не знают, что война идет. Удивительно: чем богаче люди, тем меньше у них войны. Я знаю многих состоятельных мужчин. Когда общался с ними, их друзьями. Для них главное, чтобы бизнес шел и бабло зароблялося. Но меня это не раздражает. Я не обращаю на такое внимания, я выполняю свои задачи, приказы.

Как, думаете, может закончиться эта война?

– Только освобождением наших земель. Потому что это и моя земля. Как-то я приехал на СТО в Краматорске ремонтировать машину. А там старая бабка. И начала она мне рассказывать: чего вы сюда пришли, это же наша земля. Типа мы оккупанты. Было довольно обидно. Я же не пошел воевать в другую страну, не поехал в Ростовскую область отжимать российскую землю. Старые люди считают, что мы оккупанты. А согласно закону, я как гражданин Украины, имею право жить в любом уголке страны. Купить землю, приписаться и жить. Так какой я оккупант, если я имею законное право на эту землю?

Чего вам лично в армии не хватает?

– И словно всего достаточно. Сравнивая с 2014 годом, когда мы выезжали из Житомира без бронежилетов, еще в старой форме “дубок”, все вообще хорошо. Техника новая, но есть вопросы к ней. В новом Бтре идеальная пушка, а ходовая никакая. А так… Кушать есть что. Спать есть где. Воевать есть чем.

Вы имеете орден “За мужество”…

– Да, – смущается мой собеседник. И наотрез отказывается рассказать, за что именно получил награду. – Я ни разу не надевал свои награды. Попросил женщину мятежи орден на кофточку сыну и сфотографовувати для меня. Все ради него.

Слава Богу, я не был ранен. Хотя контузии были… Однажды рядом упала мина, меня отбросило, ребра сильно ударил, но никуда не обращался. Правда, теперь довольно часто болит голова. Недавно прочитал в интернете, что такое контузия. У меня бывает такое, как там сказано: говоришь-говоришь и теряешь язык, забываешь, о чем говорил. Но как-то будет. Вот закончится война, тогда собой займусь.

Виолетта Киртока, “Цензор. НЕТ”

Источник: https://censor.net.ua/r3086218 РЕЗОНАНСНЫЕ НОВОСТИ